litceymos.ru   1 ... 9 10 11 12 13

Глава V. ПРЕКРАСНЫЙ ХОЛОСТЯК.



Игорь Петрович Полесов был моим первым мужчиной, а я - его последней женщиной.

Но, рассказывая об Игоре Петровиче, нужно начинать не с меня. Я была его

ошибкой, а вот до меня...


Игорь Петрович жил замечательно. Высокий, стройный, 47 лет, с короткими седыми

волосами и тонкими чертами лица, голубые глаза и серый, под седину костюм,

должность руководителя группы в архитектурно-конструкторском институте,

однокомнатная квартира и собственный автомобиль "Москвич", свободный доступ в

Дом архитектора, ЦДРН и ресторан Дома художников - все это делало Игоря

Петровича завидным московским женихом для 30-40-летних советских дам.


Но Игорь Петрович избегал супружества. То есть, он довольно легко и охотно шел

на первые фазы сближения, однако голодным в любви и похотливым светским дамам из

ЦДРИ и Дома архитектора предпочитал простых и упитанных парикмахерш, бухгалтерш

и одиноких домовитых медсестер.


Здесь - он хорошо знал и проверил это на опыте - его ждал хороший домашний уход,

чистая постель, молчаливое обожание, жаркая любовь по ночам и горячий завтрак в

постели рано утром. И при этом никаких обязательств и никакой подконтрольности.

Позавтракав и побрившись, Игорь Петрович заводил свой "Москвич" и уезжал на

работу, а по вечерам играл в покер и бридж с приятелями - такими же, как он,

полусветскими холостяками, наведывался в Дом архитектора побаловаться бильярдом

и вкусным ужином в ресторане, а оттуда, как бы в порядке снисхождения, заезжал

ночевать к своей очередной Маше, Наташе или Зине.


Жизнь была прекрасна и только порой омрачалась некоторыми осложнениями, когда

Маша (или Наташа) после двух-трех месяцев связи начинала интересоваться "А где

ты был вчера?", вздыхать по ночам, плакать, требуя утешения и каких-то


определенных обещаний на вопрос: "Сколько это будет так продолжаться, ты меня

мучаешь, я жду тебя каждый вечер?!" и т. д.


Тут Игорь Петрович понимал, что Маша уже строит далеко идущие планы, что нажим

теперь будет усиливаться с каждым днем, и лучше кончать с этим раньше, а то

дальше будет еще хуже. И потому без скандалов, без всякий объяснений Игорь

Петрович, вздохнув про себя, рано утром поднимался из Машиной постели, забирал в

ванной свою зубную щетку и безопасную бритву и неслышно исчезал с Машиного

горизонта.


"Москвич" увозил его к новым приключениям и привычной легкой жизни столичного

ловеласа, а робкие или настойчивые телефонные звонки этих Маш редко заставали

его дома - очередная Зоя или Маша уже готова была принять его в свою одинокую

женскую постель с горячим завтраком по утрам и жарким обожанием ночью. Зубная

щетка и бритва помещались у нового зеркала в очередной ванной комнате, как знак

постоянства.


При всей этой куролесной жизни была у Игоря Петровича одна привязанность - дочка

Аленка. Аленка училась в десятом классе французской школы, жила с матерью,

переводчицей из Совинторга, и по воскресеньям встречалась с отцом.


С ее матерью Игорь Петрович разошелся лет двенадцать назад и, хотя исправно

платил алименты, несколько лет вообще не видел дочери, но затем Аленка выросла в

высокую, красивую, стильную девчонку, и Игорю Петровичу стало приятно появляться

с ней в Доме архитектора и ЦДРИ.


Мало кто знал, что это его дочь, большинство мужиков завистливо считало, что это

- его новая юная любовница. Игорю Петровичу льстило, когда он ловил на себе и

Аленке восхищенные взгляды потасканных светских львов-архитекторов и художников.


Они с Аленкой посмеивались над этим, обедая в ресторане ВТО или ЦДРИ. Аленка

доверительно рассказывала отцу всякие школьные истории, и они вместе строили

планы на следующее воскресенье - поездку в Архангельское на машине, лыжную

прогулку в парке или путешествие по Москве-реке в Ярославль на речном пароходе.

Аленка была с ним наивна, доверчива, но он видел, что ей тоже нравится проводить

время со стройным, светским, красивым отцом, ездить в машине, обедать в ЦДРИ и

путешествовать.


Однажды, во время разрыва с очередной Машей-парикмахершей, Игорь Петрович на

несколько дней (а точнее - ночей) оказался совершенно свободен, и в один из

таких вечеров его приятель-график повез его играть в покер в компанию своих

друзей.


При этом он рассказал о совершенно замечательном изобретении этих ребят - они

играли в покер одетые только до пояса, а в это время сидящие под столом возле

каждого стула бабы минетили, и называлась эта игра - покер с минетом. Девочки

стоили 25 рублей на всю ночь, по заказу могли показать и лесбийскую любовь, и

вообще, говорил приятель, у них там весело.


Приехали.


Покеристы оказались молодыми тридцатилетними художниками, никаких баб в их

мастерской не было, и в покер сели играть просто под коньяк с лимончиком. Но

через пару часов разговор сам собой перешел на женщин. Один из покеристов лениво

спросил у Игоря Петровича, как он насчет минета, не возражает ли.


Игорь Петрович не возражал, наоборот - приветствовал.


Девочек вызвали по телефону - один из хозяев мастерской позвонил какой-то Свете

и сказал, чтоб она собрала "всю дежурную команду, как обычно", и были тут к

"двадцати трем нуль-нуль".

После этого сели играть дальше, как ни в чем не бывало, а через полчаса прибыла


"дежурная команда" молоденьких минетчиц.


В их числе была дочка Игоря Петровича.


Еще когда из прихожей донесся до Игоря Петровича ее знакомый веселый голос, у

него защемило сердце, а когда он увидел ее в дверях, он встал и пошел к ней,

белый, как полотно. Он уже занес руку, чтобы дать ей по морде, но в этот момент

резкая боль в сердце оглушила сознание, и он упал на руки беспутной дочери.


Вызвали "скорую помощь" и Игоря Петровича отвезли в больницу.


Кардиограмма показала - микроинфаркт.


С тех пор Игорь Петрович не виделся с дочкой и знать о ней не хотел.


Врачи запретили пить, курить и - как минимум месяц - заниматься сексом.


Игорь Петрович, как все холостяки, старательно следил за своим здоровьем и

потому неукоснительно выполнял предписание.


Но жизнь его от этого стала скучной, и вообще он как-то поник, ссутулился и даже

боялся ездить на своей машине, предпочитая метро.


А время шло, наступила весна, а потом и лето.


Игорь Петрович понемногу оправился и даже рискнул заглянуть к одной из своих

парикмахерш. И тут он обнаружил две странные вещи - во-первых, сердце во время

полового акта работало прекрасно, а во-вторых, сам этот акт с тридцатилетней

пылкой парикмахершей был ему совершенно неинтересен.


Игоря Петровича потянуло на молоденьких девочек.


Какое- то мстительное чувство к дочери вдруг обратило его внимание на совсем

юных девочек, таких наивных с виду и таких распутных на самом деле. Какую бы

девчонку он ни закадрил в метро, пригласил в Дом архитектора на просмотр

иностранного фильма, в ресторан или просто покататься на машине, они легко

соглашались потом заехать к нему домой на "чашку чая" и -оказывались не


девочками.


Собственно, именно так он налетел и на меня.


С зажившей грудью и почти утихнувшей ненавистью ко всем мужчинам, я как-то утром

вышла из дома и увидела, как из соседнего подъезда вышел стройный мужчина с

короткой седой стрижкой, сел в свой "Москвич" и завел машину. Я встречала его и

раньше и видела его то в соседней прачечной, то в очереди за яблоками в овощном

киоске на углу. Но раньше, когда я еще не интересовалась мужчинами, я и на него

не обращала внимания - мало ли кто живет со мной по соседству!


А теперь мой глаз сразу все увидел - и стройного мужчину в модном, явно

импортном костюме, и его чистенькую сияющую машину.


Но я, конечно, тут же отвела глаза и независимой походкой двинулась к станции

метро. В тот же момент рядом со мной остановился его голубой "Москвич".


- Привет, соседка, - сказал мне в окошко машины Игорь Петрович. - Садись,

подвезу...


И правой рукой уже открыл дверцу машины. С секунду я глядела в его глаза, но в

них не было ничего, кроме честного желания услужить соседке. Как известно, самые

честные глаза - у жуликов и соблазнителей, но тогда я еще не знала об этом.


Я, почти не колеблясь, села на переднее сиденье.


- Далеко? - спросил он, трогая машину.


Я пожала плечами - мне было все равно.


- Я еду в бассейн, поплавать. Хочешь?


- Спасибо, нет. Я выйду возле метро.


- Как хочешь, - сказал он, и я пожалела, что отказалась, и спросила:


- А где вы плаваете?


- Да тут минутах в десяти езды - возле циркового училища есть закрытый бассейн,

по абонементам. Ты плавать умеешь?

Я усмехнулась - еще бы! И мне действительно до смерти захотелось поплавать: жара


стояла ужасная - конец августа.


- Умею. Но я без купальника, - сказала я.


- Ну, это мы купим, подумаешь! Я вчера премию получил. Ну, как? - он

притормаживал возле метро.


Мне, конечно, ужасно не хотелось выходить из машины и до смерти хотелось

поплавать.


- Не знаю... - сказала я нерешительно.


- Поехали! - сказал он и дал газ.


И весь этот день я провела с ним - сначала в бассейне, потом в ресторане ВДНХ,

потом в мастерской какого-то его приятеля-скульптора, который тут же предложил

мне позировать ему, потом - Дом архитектора, где я была впервые в жизни. Мы

посмотрели там какой-то польский фильм. Я видела, что Игорь Петрович охмуряет

меня, но мне это было приятно, к тому же он за весь день ни разу даже не

прикоснулся ко мне рукой, а вечером высадил меня в двух кварталах от нашего дома

и сказал:


- Лучше выйди здесь. А то соседи скажут, что я детей соблазняю. Позвони мне в

следующую субботу - может, за город съездим, на Клязьму, у моего приятеля катер

на Клязьме...


- Не знаю, - сказала я. - На той неделе в школе занятия начинаются...


Но еще до 1 сентября, то есть до начала занятий в школе, я была уже в его

квартире.


Конечно, мы пришли к нему не вместе, а, чтобы не видели нас соседи, я поднялась

к нему одна и вошла в уже приоткрытую дверь.


В квартире было чисто и красиво. Целая стена книг и чертежная доска у окна, а на

столе - ужин на двоих, грузинское вино и цветы.


Мы пили вино и болтали о пустяках, а потом он включил музыку и пригласил меня

танцевать. И только теперь он, наконец, обнял меня и поцеловал.

Прав Андрей, когда говорит, что в сексе нет возраста, - мне было приятно


целоваться с ним, хотя он был на тридцать с чем-то лет старше меня.


Мы танцевали губы в губы. В комнате был полумрак, только торшер горел в углу. Я

почувствовала, как Игорь Петрович осторожно взял двумя руками подол моего платья

и потянул его вверх - медленно-медленно, ожидая, наверно, что я буду

сопротивляться.


Но я не сопротивлялась. Я знала, что отдамся ему в этот вечер или в следующий. Я

уже привыкла к этой мысли, когда ждала очередного с ним свиданья, и

единственное, что я решила твердо за это время, - не делать ему минет, не терять

над собой контроль.


И вот он медленно, как бы вопросительно тянет подол моего платья вверх, а я

молчу, не сопротивляюсь, и он поднимает его все выше - до живота, до груди, и

наконец, мне приходится поднять руки, чтобы он снял с меня платье. И теперь я

танцую с ним в лифчике и трусиках, с закрытыми глазами.


Мы снова целуемся, волна желания прижимает мое тело к нему, я чувствую за его

брюками вставший член и слышу, как Игорь Петрович расстегивает пуговички моего

лифчика, а затем так же осторожно, двумя пальцами снимает с меня трусики.


И все это время мы не говорим ни слова, мы продолжаем танцевать, целуясь - он в

своем сером костюме, весь одет, а я - абсолютно голая, и мне - зябко, я

прижимаюсь к нему все больше, а он поднимает меня на руки и несет в постель, а

потом - выключает торшер.


Спустя минуту он голый лежит возле меня, обнимает, целует в губы, но не спешит,

и не кусается, как Володя, а нежно целует, мягко, и где-то в моих коленях - его

теплый напряженный член.


Я жду.


Я лежу с закрытыми глазами и жду, чувствуя, как от его поцелуев напрягаются

соски на груди, истома вытягивает ноги и влага подступает изнутри к моим срамным


губам.


Я жду и наконец - наконец! - он ложится на меня всем телом, его ноги раздвигают

мои ноги и его член тычется мне в лобок и ищет входа.


- Помоги мне, - говорит он негромко, но я лежу, не шевелясь, сжав мускулы

влагалища, потому что знаю, что сейчас будет очень больно - сколько я слышала об

этом и читала!


Наконец, его член упирается в губы моего влагалища как раз напротив входа, я

чувствую, как он жмет и как мускулы моего влагалища противятся этому вторжению.


- Ты что? Девочка? - говорит он удивленно.


Но я молчу.


- Вот так фокус! - говорит он удивленно и встает с постели и приносит нам два

бокала вина. - Слушай, давай выпьем! - говорит он. - Это надо отметить. Ты

знаешь, у меня есть дочь твоих лет, тоже в десятом классе. Но она уже не

девочка... я тебе как-нибудь потом расскажу. У меня из-за нее был инфаркт. Ну

ладно, наплевать, давай выпьем. Ты мне нравишься, знаешь...


Я боялась, что сейчас он попросит меня сделать ему минет или вообще отправит

домой, но он выпил со мной, поцеловал меня в губы и ушел в ванную, а спустя

минуту вернулся с кремом "Нивея" в руках и сказал:


- Хорошо. Раз ты этого хочешь, мы сейчас все сделаем по науке. Ну-ка, возьми

крем и смажь мне вот здесь, головку. Смелей, так тебе не будет больно, вот

увидишь.


Я удивилась, но послушалась.


Смазала кремом головку его члена, а он, как доктор, который заговаривает

пациенту зубы во время операции, говорил с легкой улыбкой в голосе:


- Понимаешь, ничего не получится, пока ты боишься. Но теперь тебе не будет

больно, поверь. Ну-ка ложись. Ложись, расслабься, раздвинь ножки. Вот так. И еще

расслабься, больше...



Я чувствовала, как головка его члена мягко вошла в меня, раздвинув мускулы, и

тут же больно нажала на что-то - так больно, что я застонала, уходя ягодицами

из-под его члена, да он и сам уже вытащил его, ко, налегая на меня всем телом,

говорил:


- Ничего, ничего. Больно только секунду, и все. Теперь уже не будет больно,

смотри. Вот смотри: я вот так осторожно вхожу, тебе приятно, правда? Вот видишь,

не больно, только ты чуть-чуть расслабься...


И вдруг острая резкая боль пронзила мне живот - это он с силой пробил во мне

что-то. Я дернулась, вскрикнула, слезы брызнули из глаз от боли, но он прижал

меня всем телом к постели, и я чувствовала, что в меня, глубоко-глубоко вошло

что-то чужое, толстое и разламывает мне ноги и внутренности.


- Все, - сказал он. - Вот и все. Ну, чуть-чуть было больно, зато теперь всю

жизнь будет приятно. Вот так, смотри... - и я почувствовала, как этот чужой

предмет шевелится во мне, медленно движется из меня, а потом так же медленно

вдвигается обратно - теплый и живой.


И это действительно стало даже приятно - обнимать своей плотью другую плоть и

чувствовать в своем себе чужое тело. Но тут Игорь Петрович вдруг резко вытащил

свой член из меня и кончил мне на живот, скрипя зубами и дергаясь от конвульсий

эрекции.


А я не ощущала еще ничего, кроме тупой боли в глубине влагалища.


- Пойди в ванную, - сказал мне Игорь Петрович.


Я взглянула на себя - весь живот был в моей крови, смешанной с белой спермой

Игоря Петровича, и мокрая от крови простыня прилипала к моим ягодицам.


Я испуганно вскочила, метнулась в ванную и, обмыв себя под душем, стала

проверять пальцем, не идет ли оттуда кровь, но кровотечение уже остановилось


само собой, и только легкая саднящая боль еще сидела во мне и еще - ощущение

новизны в мускулах влагалища, как будто там что-то сдвинулось.


Набросив халат Игоря Петровича, я вернулась в комнату. Постель была уже

застелена свежей чистой простыней, рядом, на тумбочке, стояло два бокала вина, и

Игорь Петрович, уже одетый в брюки и рубашку, посмотрел на меня вопросительно и

сказал:


- Поздравляю тебя. Сегодня у тебя большой день в жизни. После меня у тебя еще

будет много мужчин, может быть - очень много. Но к старости ты забудешь половину

из них, а потом, может быть, и всех забудешь. Но ты никогда не забудешь меня и

этот вечер. И я хочу тебе сказать, как говорят на партийных собраниях: "Спасибо

за доверие!"


Он привлек меня к себе, посадил на колени, поцеловал, и мы выпили, и я ощутила,

как член у него снова пошел в гору. Я посмотрела ему в глаза, он усмехнулся:


- Ты очень вкусная. Вот он и возбуждается. Сними с меня брюки. Ничего, ничего,

учись...


Я сняла с него брюки и трусы. Коричневый, толстый и длинный член торчал, как

пушка, и руки мои невольно потянулись к нему, но я удержала себя.


- Поиграй им, - сказал мне Игорь Петрович.


Я отрицательно покачала головой.


- Ну, хорошо, иди ко мне сюда, на колени. Слушайся меня...


Он сдвинулся на край стула и усадил меня к себе на колени верхом, так, что его

вздернутый член приходился как раз напротив моего входа, и головка его члена

коснулась моего влагалища.


- Вот так, - сказал он. - А теперь сама, медленно надвигайся на меня сама.


Я попробовала. Его руки держали меня под ягодицы и помогали мне, вжимали меня в

него.

Но член не входил, мне было больно, я уже ничего не хотела, и тогда он отпустил


меня и сказал: "Ничего, ничего, не страшно!" и налил в бокал коньяк, и дал мне:

"Выпей. Выпей для храбрости! У тебя от страха мускулы сведены, но ты же видела,

он туда свободно входит, просто нужно расслабиться".


Он заставил меня выпить коньяк - почти полный фужер - и я захмелела, а он снова

уложил меня в постель, лег на меня и стал медленно водить членом по моей

расщелине, гладить ее этим членом, а потом вдруг отрывался от этого места и

переводил член ко мне на грудь и гладил им соски, грудные яблоки, живот и -

снова губы влагалища. Эти касания расслабили меня, коньяк и желание снова

закружили голову, и когда он вдруг нажал своим членом там, внизу, я поддалась

ему навстречу и ощутила, как он вошел в меня, и - это было приятно!


Он вошел в меня, моя трубочка обнимала его коричневый теплый член, волна

нежности к нему пронзила мое тело, и я обняла своего первого любовника и прижала

его к себе, а он вдруг застонал, замычал от кайфа и рывком вытащил свой член из

меня и опять кончил мне на живот, дергаясь в конвульсиях.


И так повторялось несколько раз за эту ночь - стоило ему войти в меня, стоило

мне ощутить начало кайфа, как он уже кончал, и злился при этом, бесился и

объяснял:


- Золото, ты слишком вкусная! У тебя там все такое маленькое, золотое, горячее -

я умираю, я не могу удержаться. А ты еще ничего не чувствуешь, ну прямо беда!

Ладно, давай попробуем с презервативом, в нем я меньше чувствую. Только ты

поцелуй мне сначала здесь, а то он не встанет...


Но мне не пришлось целовать.


Стоило мне взяться за его опавший член рукой и чуть поиграть им пальцами, как

член стал расти, коричневый и большой, и Игорь Петрович засмеялся:


- Ну, ты даешь! Молодец! У тебя просто талант. Ну-ка, иди ко мне на колени

снова.


Он опять посадил меня верхом к себе на колени, я с любопытством смотрела, как он

надел на член презерватив - не наш, советский, а какой-то индийский, со смазкой,

влажный - и вдруг уже совершенно без боли я насела на него, да как! - все глубже

и глубже!


Я вдруг ощутила, что он уходит в меня весь, что моя трубочка заглатывает его все

дальше, дальше, дальше...


О- о, девочки! Это было что-то абсолютно невообразимое!


У меня закатились глаза, остановилось дыхание, но моя трубочка заглатывала его

все глубже, он уже был, наверно, у меня в животе, я не знаю, я не отдавала себе

отчета, я теряла рассудок от страха и блаженства, моя трубочка оказалась такой

емкой, и каждой ее клеточкой я чувствовала этот замечательный, упруго-приятный

предмет, пока, наконец, не заглотила его целиком.


И тут Игорь Петрович стал снимать меня с этого предмета - медленно, медленно

отводил меня руками от себя, выпрастывая свой член, и это скольжение-трение, это

движение члена в обойме моей трубочки было еще чудесней. Словно медленно

вынимают из тебя твою истому, как будто шомполом вытягивается из тебя что-то...


Моя трубочка обнимала его, обжимала, не желая выпускать, а он все уходил,

уходил, выходил из меня совсем - нет! я не могла его выпустить! Я рванулась и

села на него снова, вогнав его в себя до конца, и обхватив Игоря Петровича

руками за спину, судорожно сжала, не давая ему двинуться, держа его в себе

целиком и тая, истекая дурманящей голову истомой.


Держать в себе его член и обжимать его мускулами своей трубочки, обжимать и

расслаблять и снова обжимать было сказкой, блаженством, новой жизнью, но тут он


вдруг опять иссяк - я почувствовала, как он задергался телом, а внутри меня

сильное упругое вещество надавило на стенки трубочки, раздвигая ее.


Игорь Петрович кончил и вышел из меня, хотя я не хотела, не хотела его

выпускать!


Я держала его руками в обхват, не разжимая, но он все равно вышел, и ушел в

ванную снимать этот набрякший спермой презерватив, а я осталась в постели,

бешеная от желания.


Какая- то сила судорогой крутила мое тело, вздымала мне позвоночник, двигала

моими ногами, и даже зубы мои скрипели от желания -мне хотелось броситься за ним

в ванную и немедленно вставить его к себе обратно, потому что моя трубочка, моя

матка, мой живот уже познали что-то сверхневероятное и требовали это еще, еще,

еще!


Мое тело дергалось, как будто он еще был во мне, но его не было, не было, а он

был мне нужен, и потому, едва он вернулся из ванной и устало прилег рядом со

мной, я вдруг набросилась на него, стала кусать ему грудь, шею, руки, я будто

взбесилась.


Игорь Петрович пробовал шутить, останавливать меня, но я уже не помнила себя и

не управляла собой - я нырнула головой вниз, к его опавшему члену и стала

теребить его, дергать, вытягивать руками, требуя, чтобы он встал.


Игорь Петрович вскрикивал от боли и вдруг с силой ударил меня по лицу.


Я очнулась.


На миг я увидела себя и его в этой темной комнате, в этой разметанной постели,

но тут же новая волна бешенства ударила мне снизу в голову, я стала бить его

кулаками по груди, а он прижал меня к себе, прижал и тут... я разрыдалась.


Я хотела его, а он уже не мог, но я ничего не могла поделать с бьющимся внутри

неудовлетворенным желанием. И я ревела у него на груди и дергалась в


конвульсиях, и тогда он сказал:


- Хорошо, сейчас я все тебе сделаю. Ложись. Ну ложись же. Раздвинь ноги.


Он уложил меня плашмя и раздвинул мои ноги, заломив их коленками вверх, и вдруг

поцеловал мне нижние губы.


Я замерла от нового удовольствия. А он стал нежно целовать мои срамные губы и

вылизывать их языком и даже проталкивать этот язык в мою трубочку, а потом

высасывать, высасывать мою щель.


О, это было что-то!


Блаженство похоти разлилось по телу, я поддавала ягодицами навстречу его

поцелуям, но мне еще чего-то не хватало, не хватало чего-то внутри моей

трубочки, но он и это компенсировал - указательным пальцем вошел в эту трубочку,

не прекращая сосать и целовать мои срамные губы. Теперь это было полное

совершенство - обжимать трубочкой его палец и держать срамные губы у него во рту

- он сосал их, оттягивал, вылизывал языком, я почувствовала, как блаженство

выламывает мне хребет, ноги, живот, я захрипела от муки истомы и...


Господи! вот для чего я родилась, оказывается, вот где пронзительно истинный миг

жизни - я кончила!


Я выплеснула что-то внутри себя, но даже это блаженство освобождения продолжало

выламывать мне суставы.


Обессиленная, пустая и хмельная, как новорожденный младенец, я лежала в постели

и пела - каждая моя клеточка пела усталую счастливую колыбельную песню...


Через неделю я освоила все приемы секса, мы трахались и лежа, и стоя, и сидя в

постели и на полу, то я верхом на нем, то он на мне - по семь-восемь раз за

вечер, но мне все было мало, я требовала еще и еще, и сосала его опавший член до

тех пор, пока он хоть чуть-чуть не вставал, и всовывала его в себя, и он уже

довозбуждался внутри меня, потому что моя золотая волшебная трубочка тут же


приводила Игоря Петровича в состояние повой готовности. А когда и это иссякало -

мы занимались тем, что называется "69", и при этом Игорь Петрович старался

вовсю, вызывая во мне бешеные приступы желания, целуя и оттягивая губами мои

срамные губы, и тут я уже кончала подряд по три-четыре раза, пока совершенно

обессиленная, счастливая, с трудом держась на ватных от усталости ногах, уходила

к себе домой...


А назавтра, отбыв в школе свои шесть уроков, я уже с трех часов дня дежурила под

нашим домом, высматривая зеленый "Москвич" Игоря Петровича.


Да, я была как помешанная, я ничего не соображала в те дни, ничего не слышала на

уроках, вся моя жизнь была в моей матке, в моей трубочка, которая требовала,

требовала держать что-то, обжимать, тереться, чувствовать!


И если бы Игорь Петрович пропустил хоть один день, если бы я не дождалась его к

вечеру хоть один раз, я бы не выдержала и отдалась первому встречному в любом

подъезде, на любой садовой скамейке - ничто не остановило бы меня, потому что

ничто мной тогда не управляло, кроме бешеной, ненасытной похоти.


Но Игорь Петрович и сам рвался ко мне, спешил ко мне каждый вечер. Все его

предыдущие бабы, все эти Зины и Маши, говорил он мне в перерывах секса, это были

просто лоханки с выменем вместо груди, сопливые вонючие лоханки.


"Целочка" - называл он меня. - "Ты моя целочка! Иди ко мне! Ты не знаешь, как

вкусно входить в тебя, я за двадцать лет не видел ничего подобного! Трахни меня,

трахни меня сама! Высоси из меня все твоей золотой трубочкой! Еще! Еще! Боже

мой, как хорошо! Боже мой!..."


И я сосала - и трубочкой, и губами, и вылизывала языком - да, я очень полюбила

этот коричневый, большой и могучий член Игоря Петровича, я любила его как своего


ребенка, мне нравилось нянчить его, ласкать, возбуждать и играться с ним - и

возбужденным и опавшим. Он был мой, любимый, ласковый, сильный, он по пять-

восемь раз за день становился частью моего тела, причем какой! - самой

сладостной частью. Я выучила его как свою грудь, да что там - лучше! Я знала

наизусть все прожилки на нем, когда он вздымался, и гладкую головку, и темно-

розовую прогалину, и морщинистый, поросший жесткими черными волосами мешочек его

яичек, и каждое его яичко в отдельности я ощупала через мешочек и вылизала по

сто раз, и я знала наизусть, на ощупь, какой он в опавшем виде - мягонький,

податливый, с движимой кожицей, которую можно натягивать на головку, так что и

совсем спрятать ее...


Что говорить?! Каждая женщина помнит всю жизнь тот первый мужской член, который

стал частью ее тела и дал ей первое блаженство настоящего секса. И если бы я

была поэтессой, я сложила бы гимн мужскому члену - этому самому восхитительному

творению природы.


Боже мой, сколько потом я перевидала их - вишнево-красных, фиолетовых, розовых,

коричневых, больших и маленьких, стойких и вялых, таких, которые вламываются в

тебя с оглушительной силой боксерского кулака и, кажется, готовы пронзить

насквозь, прорвать матку и добраться под горло, и ты обжимаешь их своей

трубочкой, имеющей удивительное свойство расширяться под любой размер, и,

повторяю, сколько я повидала вялых, неохотных, ленивых, которые приходится чуть

ли не силой заправлять в себя и втягивать, втягивать своей трубочкой, возбуждая

их уже там, внутри себя (да, это беда нашей России - вялые мужские члены,

ослабленные потомственным и массовым алкоголизмом) - сколько я повидала их, но,

пожалуй, самым памятным все равно останется этот коричневый, родной до прожилок,


стойкий, большой и теплый член Игоря Петровича!...


... Это случилось в воскресенье, средь бела дня.


Мы еще только-только приступили к делу, опустили жалюзи, постелили на пол

простыни, разделись догола и легли, и Игорь Петрович стал ласкать меня, как

обычно, и, когда наше возбуждение достигло апогея, он лег на меня, а я подняла

ноги вертикально, обняла ими его за спину, и мой родной, любимый коричневый

красавец вошел в меня и стал действительно моим, тем единственным членом,

которого нам, бабам, так не хватает.


Мне помнится, он сделал семь-восемь движений, и я уже потекла первым оргазмом,

как вдруг... вдруг Игорь Петрович рухнул на меня всем телом, больно ударил меня

головой по лицу и сразу стал тяжелым и неживым.


Я еще не поняла, что произошло, я даже не слышала, как он охнул или застонал, и,

может быть, этого и не было - он просто свалился на меня тяжелым кулем. Ничего

не понимая, я недовольно дернулась под ним, удивляясь, почему он так неожиданно

кончил, и вдруг увидела его закатившиеся глаза и высунутый изо рта язык.


Я с трудом отвалила его от себя, при этом что-то захрипело у него в горле,

словно воздух вышел, и тут до меня дошло - он умер!


Еще не веря в это, я приложила ухо к его груди, как видела столько раз в кино,

но ничего не стучало там, ни звука.


Я посмотрела на член - мой дорогой, мой любимый коричневый член бессильно висел,

чуть свернутый набок.


У меня хватило ума убрать с пола простыню, быстро одеться, выскользнуть из его

квартиры, незамеченной выбраться из подъезда и с улицы позвонить в "скорую

помощь".


Не называя себя и стараясь изменить свой голос под старушку, я сказала, что у

соседа плохо с сердцем и он просил меня вызвать "скорую".



Через два дня были похороны, но я на них, конечно, не пошла.


А потом в квартиру Игоря Петровича въехала его бывшая жена с дочкой Аленкой.


Алена перевелась в нашу школу - красивая девчонка моего роста и с похожей на мою

фигурой. Она перевелась в нашу школу, и мы с ней учились в параллельных классах,

и она все не могла понять, почему я не хочу с ней дружить и ходить вместе в

школу.


Однажды она даже пригласила меня в свою компанию - как она сказала, "к одним

знакомым художникам на сабантуй".


Но я отказалась.



<< предыдущая страница   следующая страница >>